Инженер против приказа

00Сын врага народа

Род Рамеевых восходит к династии потомственных купцов и мурз периода Казанского ханства. Мухаметсадык Рамиев (татарская транскрипция фамилии), живший с 1828 по 1897 годы, владел мыловаренным заводом и двадцатью золотыми приисками. У Мухаметсадыка было двое сыновей, которых он приблизил к делу золотодобычи: Шакира и Закира. Закир стал признанным татарским поэтом, известным под псевдонимом Дэрдменд. Сын Закира, Искандер — должен был принять дело отца. В 1914 году он закончил Горную академию в Германии.

Башир Искандерович родился 1 мая 1918 года в селе Баймак Оренбургской губернии. Его с детства тянуло к технике. Например, подростком он собрал радиоуправляемую модель бронепоезда, стрелявшую из пушки и ставившую дымовую завесу, о чём писали «Известия» и «Огонёк», как следует из биографии Рамеева «Судьба ученого» под авторством Т. Ю. Новинской.

Первый раз отца арестовали в 1929 году, когда Баширу было одиннадцать. Тогда обошлось без официальных обвинений. Тем временем Башир Рамеев устроился фотографом в геологическую экспедицию, а потом переплётчиком.

В апреле 1938 года отца арестовали снова, после двух лет следствия осудили на пять лет и отправили в лагерь в Кемеровской области; он умер там в 1943 году, не дожив до освобождения десяти дней, и был реабилитирован только спустя двадцать лет. В том же 1938-м «сыну врага народа» пришлось отчислиться со второго курса Московского энергетического института, куда он поступил, сдав экстерном экзамены за 10-й класс школы. Рамеев вернулся в Уфу, где долго не мог найти работу. Позже с трудоустройством ему помог старый знакомый из комитета Башрадио. В 1939 году Рамеева призвали в армию, но у него обнаружилась болезнь легких. Тогда будущий ученый отправился в Крым — там про него ничего не знали и можно было выдохнуть. Он прошёл пешком всё побережье полуострова в поисках места в санатории или пионерлагере — и подлечиться, и поработать. Но и там оказался никому не нужен.

Рамеев вернулся в Москву, где ему повезло устроиться техником в Центральный научно-исследовательский институт связи. Свой вклад он смог внести уже в первые недели войны: ученый предложил способ обнаружения с самолета затемненных объектов — по инфракрасному излучению, проходящему через зашторенные окна. В армию его не взяли, но он пошел добровольцем в батальон Министерства связи СССР: подразделение обслуживало Ставку и Генштаб, Рамеев работал в группе разработчиков шифровальной аппаратуры.

В 1943 году Рамеев вошел в спецгруппу из 20 человек, которая обеспечивала войска УКВ-связью при форсировании Днепра во время подготовки к освобождению Киева. Затем его освободили от службы в 1944 году — в соответствии с приказом о специалистах, направляемых для восстановления народного хозяйства. Так инженер оказался в ЦНИИ-108.

До назначения Рамеев пытался восстановить справедливость: отчаявшись, он написал письмо Сталину — напомнил о его собственных словах о том, что сын за отца не отвечает, и попросил помощи. Вместо ответа пришёл вызов на телефонный разговор, где ему коротко и жёстко сказали: «Живи тихо и больше никуда не пиши!». Записку с этим вызовом Рамеев хранил десятилетиями.

01Первый патент

ЦНИИ-108 возглавлял академик Аксель Берг: изобретатель, ветеран-моряк и, как и Рамеев, жертва репрессий.

Рамеев погрузился в работу, связанную с радиолокацией, параллельно увлекся атомной физикой — изобрел устройство для ускорения заряженных частиц. Устройство заинтересовало члена-корреспондента АН СССР Лейпунского и тот пригласил его в Обнинск, где начинались работы по атомной энергетике. Но не срослось: место найти не удалось. Поворотный момент настал в начале 1947 года. Рамеев услышал по «Би-би-си» о необычной американской машине на 18 тысяч электронных ламп, для соединения которых понадобились десятки километров кабеля,— первом ЭНИАКе — и «интуитивно понял, что это и есть та область науки и техники, о которой долго мечтал», писал Малиновский.

Рамеев обратился к Бергу за советом, и тот направил молодого ученого к Исааку Бруку. Уже в мае 1948 года Рамеев перешёл к нему инженером-конструктором. В августе 1948-го они подготовили проект первой советской цифровой машины, а заявку на изобретение подали в декабре того же года; авторское свидетельство № 10475 с приоритетом от 4 декабря 1948 года выдали 16 февраля 1950-го.

В начале 1949 года Брук выступил с идеей цифровой ЭВМ в Артиллерийской академии, где продемонстрировал макет диодно-матричного арифметического устройства. Разработчиком изобретения был Рамеев. Это было первое в стране сообщение о разработке отечественной электронной цифровой вычислительной машины.

Продолжить работу с Бруком не удалось: в начале 1949 года Рамеева снова призвали в армию как специалиста по радиолокации и отправили преподавать в школу подводников на Дальний Восток. Брук хлопотал о возвращении перспективного ученика, и даже сумел подключить к этому главного ученого секретаря АН СССР академика Н. Г. Бруевича и министра машиностроения и приборостроения П. И. Паршина. Паршин дал подписку, что лично отвечает за «сына врага народа» — этого требовала секретность проводимых работ.

Рамеева вернули в Москву, где его ждало письмо с предложением перейти на работу в СКБ-245, на должность заведующего лабораторией. Ему поручалась разработка цифровых вычислительных машин.

Несмотря на авторитет в научном и промышленном кругах, долгое время ученый скитался: 1940-е он провел в съемных комнатах, а то и углах, в самых разных районах Москвы. Осесть не удавалось — приходилось переезжать каждые 2–4 месяца. Никто не хотел прописывать человека, а без прописки хозяева боялись надолго пускать квартиранта.

Свою комнату от СКБ-245 он получил только в 1952 году.

02Первая серийная ЭВМ СССР

Рамеев был автором эскизного проекта ЭВМ «Стрела» — в нем использовался ряд идей, обсуждавшихся еще с Бруком. Проект утвердили техническим советом СКБ-245, главным конструктором выступал Юрий Базилевский. Начальником бюро тогда работал М. А. Лесечко.

Во время защиты эскизных проектов перед Госкомиссей представлялись оба проекта: БЭСМ и «Стрела». На заседаниях доходило до споров: Базилевский утверждал, что «Стрела», обладая производительностью в 2 тысячи операций в секунду, за четыре месяца решит все задачи, имеющиеся в стране — поэтому БЭСМ вовсе не нужна. Руководитель создания БЭСМ-1 С. А. Лебедев (этот проект замахивался на 8–10 тысяч операций в секунду) тогда парировал: «Стрела» не успеет просчитать задачу за время между двумя сбоями и будет выдавать неверные решения — ламповые ЭВМ не славились особой надежностью.

В ударной работе над «Стрелой» участвовали не только разработчики, но и администраторы. Благодаря организаторским талантам Лесечко, за две-три ночи устанавливалась аппаратура для охлаждения громадных помещений, куда монтировали готовые к работе «Стрелы». Лаборатория Рамеева отвечала за арифметическое устройство и блок оперативной памяти. По воспоминаниям участницы разработки Семеновой, работа шла и днем и ночью. Регулярно приезжали проверки из ЦК, министерства, главка. К приездам готовились загодя, прятали паяльники, а Рамеев ворчал: «Опять сидим … с вымытой шеей!»

У «Стрелы» было много создателей. Участник работ Шилейко в своих воспоминаниях признавал: сказать, кто был лидером работ — очень сложно.

Разработчики «Стрелы», судя по воспоминаниям современников, более чем серьезно относились к противостоянию с коллегами. Создатели БЭСМ видели в гонке скорее дружеское соперничество: Сергей Лебедев подробно знакомил Базилевского в Киеве с устройством МЭСМ, не скрывал работ и связанных с БЭСМ. Но, как следует из воспоминаний сотрудника СКБ-245 Ф. Зыкова, когда Лебедев приехал посмотреть на «Стрелу», ему показали машины, упакованные в ящики — как уже подготовленные к отправке.

За командой «Стрелы» была поддержка в высших эшелонах власти. Министерство машиностроения и приборостроения СССР обеспечило потенцииоскопами лишь разработчиков этого компьютера. С учетом этого, будущего победителя гонки уже можно было представить.

В первом квартале 1953 году работающий образец «Стрелы» прошёл государственные испытания, в то же время завершилась и работа над БЭСМ. Но к серийному производству рекомендовали именно «Стрелу». Коллектив СКБ-245 получил три госпремии I, II, III степени, Базилевский — звание Героя Соцтруда. Сталинскую премию дали «Стреле», благодаря дешевизне и лучшей приспособленности к серийному выпуску.

В СКБ-245 к нелегкой победе отнеслись не без иронии: конструкторы шутили, что «Стрела» дешевле БЭСМ из-за невыплаченных им сверхурочных.

В 1951–1953 годах Рамеев читал в Московском инженерно-физическом институте курс по цифровым вычислительным машинам — один из первых в стране, наряду с курсом Лебедева в МЭИ.

Часть выпускников этого курса пришла в СКБ-245 и позже составила ядро пензенской школы; среди прошедших через неё будущих ведущих конструкторов отрасли — Владимир Пржиялковский, впоследствии генеральный конструктор Единой системы ЭВМ. Незаконченное высшее образование преследовало самого Рамеева и на пике признания: заручившись поддержкой начальника СКБ-245 и кафедры МИФИ, он обратился в Министерство культуры с просьбой разрешить сдать экзамены экстерном — но чиновники не только отказали, а ещё и запретили ему читать лекции «как не имеющему высшего образования».

03Пензенская школа

Летом 1955 года Рамеева, уже лауреата Сталинской премии, направили главным инженером в пензенский филиал СКБ-245: заводу поручили освоить крупносерийный выпуск малой ЭВМ «Урал-1». Занимать пост выше главного инженера ему не позволяло формально неоконченное высшее образование. С ним в Пензу переехало более тридцати молодых специалистов, составивших костяк будущего института.

Линия росла дальше — «Урал-2» (1959), затем «Урал-3» и «Урал-4» (1961) с ферритовой оперативной памятью и внешней памятью на магнитных барабанах и лентах. Кроме универсальных машин, пензенский коллектив под руководством Рамеева разрабатывал и специализированные — «Погоду» для метеорологических расчётов, «Кристалл» для рентгеноструктурного анализа, машину для определения координат по радиопеленгам.

Идея унифицированного ряда программно совместимых машин, которую Рамеев сформулировал для семейства «Урал-11», «Урал-14», «Урал-16» ещё в 1959 году, опередила мировую индустрию: аванпроект этого семейства защитили в апреле 1963 года — примерно за год до анонса IBM System/360. По оценке самих конструкторов, «Уралы» не уступали зарубежным аналогам по архитектуре, а по некоторым параметрам превосходили их: на базе этого семейства строили многомашинные комплексы вроде «Банка» и «Строителя», обрабатывавшие данные со спутников,— то, что на батарее машин IBM System/360, ориентированной на пакетную обработку, было сделать нельзя.

С 1964 года завод серийно выпускал уже полупроводниковые «Урал-11» (123 машины) и «Урал-14» (201 машина). К концу 1960-х та же команда уже прорабатывала многопроцессорную ЭВМ «Урал-25», призванную завершить семейство, и начинала проектировать «Урал-21» на интегральных схемах — но эти работы оборвал крупный спор, разгоревшийся в отрасли.

В 1962 году Рамееву присвоили степень доктора технических наук без защиты диссертации — «за совокупность работ особой значимости для отечественной науки». В отзыве Аксель Берг писал: «Башира Искандаровича Рамеева я знаю в течение 17-ти лет… По характеру научно-технической деятельности и объёму выполненных работ Б. И. Рамеев давно находится на уровне требований, предъявляемых к доктору наук». Мнение поддержали и некогда соперник академик Лебедев и бывший учитель член-корреспондент Брук.

04Спор с государством

Масштаб образца, который отрасли предстояло либо копировать, либо обойти, был несопоставим с советскими бюджетами. Как писал В. Н. Чихман в статье «Эволюционные и революционные этапы создания вычислительных устройств», на разработку и запуск IBM System/360 — сразу шести моделей — компания потратила около пяти миллиардов долларов, вдвое больше, чем США потратили за годы Второй мировой войны на Манхэттенский проект. Масштабы американского проекта, который советские власти планировали копировать, были более чем существенны: но Рамеев и ряд других выдающихся специалистов, таких как Лебедев, были уверены — сбрасывать со счетов отечественные разработки не стоит.

26 января 1967 года на совместном заседании комиссий АН СССР и ГКНТ решили взять за основу Единой системы ЭВМ логическую структуру и систему команд IBM-360; особое мнение высказал только Глушков. В октябре того же года Рамеев с Лебедевым, Дородницыным и Глушковым обратился в Минрадиопром с письмом: «Копирование зарубежной разработки исключит возможность использования собственного опыта, накопленного коллективами разработчиков математических машин, и на ближайшие годы приведет к отказу от начала разработок, использующих новые принципы».

Сторонники развития отечественных систем, включая Рамеева, предлагали альтернативу: в 1968 году британская ICL предложила сотрудничество и согласилась передать документацию на программное обеспечение своего семейства System 4. Рамеев вёл переговоры лично и рассчитывал, что при тесной кооперации воспроизвести систему ICL смогут одно-два заводских КБ, а основные силы отрасли освободятся для разработки уже собственного, более совершенного ряда. Именно эта перспектива убедила его перейти в НИЦЭВТ заместителем генерального конструктора Единой системы.

В апреле 1969 года Совет главных конструкторов НИЦЭВТ, вопреки возражениям Болгарии, Польши, Венгрии и Чехословакии, заложил в техзадание соответствие архитектуре IBM-360. На совещании у министра радиопромышленности Валерия Калмыкова в декабре 1969-го, а затем на коллегии министерства от сотрудничества с ICL отказались окончательно. Рамеев с решением не согласился и подал заявление об освобождении от должности заместителя генерального конструктора ЕС ЭВМ.

У самостоятельной разработки, за которую выступал Рамеев, действительно есть важное преимущество: новую технологическую платформу можно создавать исходя из собственных задач и актуальных требований, а не ограничений уже существующей архитектуры. Современный пример такого подхода — история разработки отечественного телеком-оборудования.

05После отставки

В 1971 году Рамеев перешёл в Государственный комитет по науке и технике, где больше двадцати лет занимался координацией разработок отечественных ЭВМ, оценкой их технического уровня и Государственным фондом алгоритмов и программ. Это была работа управленческая, а не конструкторская: своих машин он больше не строил. Признание пришло в других формах — премия Совета министров СССР и орден Трудового Красного Знамени.

Подтверждение своей правоты Рамеев получил уже под конец карьеры: в ГКНТ он составил таблицу всего парка ЭВМ общего назначения в СССР по состоянию на 1 января 1989 года — 13 613 машин,— сопоставив каждую модель Единой системы с её западным прототипом и годом выпуска. Таблица наглядно показывала то самое отставание, о котором он предупреждал за двадцать лет до этого: копирование по определению идёт следом за образцом, а не вровень с ним.

Малиновский, писавший о споре по горячим следам эпохи, формулировал итог борьбы без снисхождения: несогласного Рамеева, успевшего создать и запустить в производство больше десятка универсальных и специализированных ЭВМ, «отодвинули в сторону, как лишнюю пешку, мешавшую столичным игрокам».

Давний друг Рамеева — чемпион мира по шахматам Михаил Ботвинник — вспоминал о Рамееве: «Мягкий и добрый, скромный и честный до предела. И в то же время — совершенно выдающийся талант, уникальное сочетание технического склада ума с мастерством практического воплощения».

Пензенская школа, которую основал ученый, пережила своего создателя — институт продолжил выпускать вычислительную технику. Башир Рамеев умер 16 мая 1994 года в Москве и был похоронен на Новокунцевском кладбище; его личный архив, ещё при жизни называвшийся «музеем «Уралов» в миниатюре», передали в Политехнический музей, где на его основе создали именной фонд. Свои машины он назвал в честь родного Урала — и хотел, чтобы отрасль шла собственным путём так же настойчиво, как он сам.